Я сломал язык,
пытаясь
выразить на нем
свою нежность,
злобу
и боль.
И не придумано
иного,
на котором
может быть
написано
это стихотворение.
Я
оставлю тебе
лишь несколько слов,
из которых
ты создашь
хотя бы его
смутное подобие.
Музыка
Молитва
Молчание
Вернись ко мне, о солнечное слово,
И речь утешь, не ведая причины
Ее тяжелой скорби. Что в ней ново?
Рыбак, давно не помнящий улова,
Так пристально взирает в глубь пучины,
Как я – во мглу рассудка. Хлам забытый
В кладовой отдаленной, здесь хранится
Любовь, – до крови рифмою избита,
Эпитетов насмешливая свита:
Бессилье рук, трагические лица…
…………………………………………………………
Играть бы с ней, давясь сухою пылью
И прахом тех времен. Но пыль по вкусу
Приятней и пресней, чем кровь и слезы
Того, кто ночью выбежав из дома –
Из речи, очутился на распутье,
Где только ветер, лишь восточный ветер
Из тела то и дело выбивает
Восторженную душу. Только больше
Ни слова нет, ни образа, ни смысла,
В котором жил бы этот страшный ветер.
Степная ночь. Невнятный свист. Молчанье.
***
Я вечность дам тебе под сенью этих строк,
Лишь дай себя воспеть.
Я в смерти прославлял премудрости исток,
Но равнодушна смерть.
Я обходным путем веду тебя домой –
Тебе ли привыкать!
Пусть будет песнь моя единственной тюрьмой,
Где вольно пребывать.
***
Оставлена, как труп на поле боя,
гнить без молитвы. Гнить обидой в сердце,
как предавший соратник, как заложник
из вражеского войска, без надзора.
Как рана я, без масел и повязок,
я – боль и неприкрытое уродство.
К чему же все глумленье над величьем?
Твоею было властью мою музу
вести иной дорогой, наделяя
ее призывным голосом. Могла бы
она воспеть и ярость всех ристалищ,
и дружбу вознести, и взор героя,
крещенного в языческой купели,
и всех, лишь ей и ведомых богов…
Когда бы принял ты из рук непраздных
всю нежность, и позволил тем рукам
прильнуть к оружью снова. Мне ж осталось,
обиду в певчей речи изливая,
изнемогать под тяжестью даров,
которые навьюченное сердце,
как раб последний, горько презирает.
Но заслужила ль та любовь презренье?
Что тленно в сих протянутых ладонях,
То в вечность обращает жест принятья.
Цветок поникший мог бы стать клинком,
Едва тепло руки твоей почуяв.
Слез больше нет. Усталость выше меры.
Немым заклятьем скованы уста,
его же сотворившие… На этом
я прерываю жалобу. Вернешься
живым – знать, Смерть на ложь твою не льстится.
Не береги себя. Задачу эту
другому поручи. Вернешься мертвым –
в моей душе всегда найдешь обитель.
И умирали так же, как прощались –
Просили: утоли, утешь, утишь,
Прикончи (боже, я уйти не в силах).
От гибели своей стремясь назад,
К ее груди теснее прижимались.
Когда же смерть услышала молитву,
Она метанья разом пресекла
И голос обнажила, что продолжил
Стенать отчаянно: небытие,
Желанное неистово и жгуче,
Иного бытия не породило!
(Убей – уйди – останься – пощади) –
Рассудочна и хладнокровна смерть
И пламенной не ведает надежды.
***
Иду я, покуда несут меня ноги,
Не вслед, не навстречу, не глядя назад.
Незрячий скиталец не знает преград,-
Томимому жаждой все звезды – истоки.
“Люблю не тебя, но твой путь в никуда.
Следы наполняет живая вода –
Не пей ее, ибо собьешься с дороги”.