“…не дари мне на память пустыни —
все и так пустотою разъято!” – Лорка
Искренней любовь к дому –
у блудного сына, постигшего
беспредметность пространства,
иначе: бессмысленность,
в которую вышел.
Пусть дом будет пуст,
будет хижиной старой
в поле, давно
никого не дарящем хлебом.
Прежде всего
ты вопьешься глазами,
утомленными пустотой,
в одинокое дерево,
разорвавшее воздух ветвями.
За ним – старая дверь.
Ты войдешь, и твой слух приласкают
скрипучие петли,
и гармонию сфер
ты услышишь иначе.
О, корми свой взгляд осторожно:
вещи – плотные сгустки пространства.
Но затем, пообвыкшись в древнем царстве
материи, ныне мертвом,
ощути ее хрупкость
в трепетной жажде жизни,
одиночество каждой вещи,
дрожание каждой
под весом
собственной необходимости.
Эта метла из угла
с клочком шерсти на сломанных прутьях,
этот письменный стол, истерший
пары и пары локтей,
съевший ворох говорящей бумаги,
и бумага сама,
стерпевшая столько муки
за того, кто не мог говорить.
Этот стул, этот конь понурый,
ждущий рыцаря, что однажды
не вернулся из битвы со словом:
все они скромны для воззваний
и горды для жалости. Вещи –
не рабы, но послушные дети
и смиренные слуги –
не наши, но нашей воли.
Вещи с собственной волей.
Полюби их
и пыль осторожно смахни
с молчаливых поверхностей,
а полюбив – уходи
из забытого дома,
как я уходила,
как уходил и рыцарь,
которого верный стул ждет
из неравной битвы со словом.