***
причащались молоком ночи,
проливали на землю, стояли прямо, смотрели в небо,
не кланяясь святой пустоте,
слушали тишину, молчали
вместо молитвы
только с тревогой купали взгляд в темноте,
брали за руку благословенное одиночество,
делили с ним таинство
бессонно блуждая, срывали цветы-подлунки
у изголовий спящих собратьев
забывали о каждом пройденном шаге,
ибо каждый из нас лишь гибрид человека со временем,
стремящийся затеряться в самом себе
***
Эти темные воды в тайном сговоре с ветром:
волны приветствуют небо размеренным боем.
От меня остался только рассудок, и он отдан на милость моря.
Утомленный движением в никуда, шквалом суетных мыслей
он распят между ликованием и смертельной тоской.
***
Мать моя – Красота,
Отец мой – Ужас.
Была рождена я
Прежде зачатья.
От рождения – видишь? –
Шрам сей вдоль тела.
Сплав вековечный
Горнего с дольним.
Льнет под крыло
Брат мой, Блуд.
Сестра, Невинность,
За руку тянет.
***
Целый день я ткала саван своего забвения.
Пальцы упрямо сражались с липкой нитью
моего всепрощающего монолога,
как паучья слюна, тягучего,
пока я считала удары
волн о прибрежные скалы.
Я ткала саван своего забвения
целый день. К закату в глазах рябило
от крови узора. Узор повторялся.
Взгляд попадал то и дело
в бесконечные петли воспоминаний.
Но стоило мне выпустить из рук полотно,
в сон провалившись, как нити рвались на свободу.
На рассвете я плакала,
начиная работу сначала.
Несколько лет я тку саван своего забвения,
каждую ночь мой сон распускает его,
посылая призраки затерянных кораблей
к пристани моего утомленного разума.
***
Горькое молоко моих песен
источают сердца облетевших маков.
Ибо нет языка для моей молитвы,
нет лика для моих воззваний,
нет алтаря для моих подношений.
Пусто место да будет свято!
Первое имя её – Пустота,
тайное имя её – Свобода.
Я есмь Она. Я стебель живой
среди её стрел. Телом я чую
звон её тетивы. В руках моих – лук её.
В руках её – жизнь моя.
Я – стрела цветка, пущенная из небытия
в ничто.
***
На поиски
Сокровенного света.
На самое дно.
В самое сердце
Своей темноты,
Считывая стихи и молитвы
С узких рук проституток.
У меня есть только тело.
Горячее тело, готовое к боли,
Присягнувшее гибели,
Истинное, но не ведающее
Истины, тело.
Ему бы себя ощутить
До самых глубин!
Мне бы вернуться к истоку
Своей тоски.
У самого дна
Алое сердце свое
Слезами омыть.
Любовники срастаются в единое,
бесконечно одинокое, существо.
Свечою в руке оно освещает дорогу
сквозь мировую ночь.
Мы с тобой танцуем, обнявшись,
а ему ещё лишь предстоит
преодолеть жар смущения
и пригласить на танец
самого Бога.
***
Моя любовь столь велика, что внушает мне стыд.
Она делает меня уродливее в глазах тех, кого я люблю.
Но она растет, как опухоль, и болит,
и прорастает метастазами нежности
сквозь все мое существо.
Скоро я не смогу ее скрывать,
и меня выдаст невольный крик боли.
Но я бы хотела сохранить человеческое достоинство,
пока на моем лице не прочитывается признаков обреченности,
поэтому я ни слова не пророню о поэзии,
буду деловита, добра и суха, как проститутка,
и жизнерадостна, как безнадежное тело на больничной койке,
избавленное от страха прививкой смерти.
***
Наступит день.
Кровавый бутон жизни раскроет лепестки
под черным солнцем.
Время, терзаемое голодом,
пожрет самое себя.
А я
буду сидеть у реки
и слушать лай собак
на другом берегу.
Наступит день.
И я возведу стену
из отброшенной бренности:
слов,
ожиданий,
раздумий –
между собой и другими.
Охранять ее будет
разум – бессонный часовой
с чудовищем на поводке.
Стрела моей речи
вонзится в яблоко
с древа познания,
поставленное чьей-то рукой
на темя Адама.
И что-то произойдет.
***
Так смерть придет: огонь
Украв, поспешно прочь.
К стеклу прижав ладонь,
Вбираю ею ночь.
Дорога нижет лес,
Как четки. Вижу свой
Языческий венец
Луны над головой.
И длящаяся за
Земной предел, проста
От глаза к небесам
Святая пустота.
И пустота поет
И длит величину,
Не веря и в свое
Неверье ничему.