Category: Афелиот

 

Короткое замыкание.

Сквозной силок,

в котором сердце бьется отчаянно,

как пойманная птица,

испуганная собственным страхом.

Помоги, мать-земля,

схвати меня цепко,

освободи от петель воздуха

на моем горле.

***

Пастушья ограда удерживает туман,

как стадо непослушных коз.

Длинная белая шерсть

стелется по оврагу

и клочьями застит глаза. В эту ночь

лунный свет пахнет порохом, время

поджидает нас с верностью пса

на каждом своем перекрестке.

 

Раздвоившись едва, до рассвета

с болью срастались обратно.

Я воздух глотала во сне,

выдыхая камни и стоны.

Тебе истина плоти открылась

рубцами на чьей-то спине.

Молитвой открылась истина слова.

Последняя истина ветром свистела в полях,

 

где ноябрьское утро молча считало шаги –

твои и мои – вдоль ограды

до ближайшего перекрестка.

 

 

Дай мне напиться: я долго стояла,

склонившись над этим колодцем,

слушая плеск и цепей дребезжание

о стены из камня, так честно

мой глаз терпел выучку тьмой его влажной

и видел во тьме обещание света.

Я верно и долго пила Твою жажду!

И кружка скребёт дно колодца.

В сомкнутости двух времен,

как грозовой раскат, возникает

содрогающейся лукой

песнопение тела,

 

ликующее:

 

Смерть – величайшее приключение,

которое настигнет каждого!

 

 

Читаю детей и птиц, скачущие буквы

на тусклой от времени

смятой бумаге улицы, в которую

я завернута, как в конверт

со стершимся адресом.

Близоруко гадаю на силуэтах, словно

на давних кровавых пятнах:

здесь кошачья голова, а здесь

змеиный язык. Лик осени

проступает из желтизны, как глаза умершей

из сепии старого снимка.

 

 

***

Пою наши тела, вросшие в пустоту,

сплетающие кости и звезды

в единый мир.

 

Пою наши тела, рвущие

друг друга на части

в спазме согласной речи.

 

Пою наши тела, убаюканные

голосом собственной крови,

не ведающие тревоги.

 

Пою наши тела, сжатые

болью в пружину,

которая вот-вот разомкнется.

 

Пою наши тела, благословенные

мясные темницы, чей каждый угол

свят, словно храм.

 

Пою наши тела, бессмысленные

как поэзия, неизбежные

как божество.

***

И шипит, отбиваясь всей мыслью,

как телом упрямым,

лебедёнок со свёрнутой шеей

на чёрной стоячей воде.

 

И не страшно совсем

хрустят в кулаке птичьи кости,

катакомбы небес,

по которым слоняется песня:

 

я тебе не угроза не бойся не бей.

Т.

Между и между: смотри,

канатоходец

прямой, как стебель лаванды,

храбро пересекает

владения воздуха,

бесконечно балансирует —

 

подвижная линия

между синим утром

и алым вечером.

***

мне знакомо имя моей боли

и адрес, хотя она любит скитаться по телу

и менять данные о себе в медицинских справках

она своенравна; время у нее в заложниках

лица у нее нет, но будь оно зримым —

я предпочла бы его забыть

 

я изучила ее язык

этот тревожный птичий щебет

вспарывающий тишину моего тела

вдоль и поперек

я следую за ее голосом

без прежнего страха

ибо страх препятствует слуху

и связывает руки

я прислушиваюсь: моя боль поет

о путнике в летнем лесу

на исходе дня

 

я знаю, что моя боль скоро устанет идти

что путь быстро подходит к концу

скоро подойдет к концу

когда-нибудь подойдет к концу

голос умолкает

 

я останавливаюсь в глубине леса

не находя дороги

Лежать, прижавшись лицом к земле.

Слушать хруст собственных глазных яблок,

катающихся по седой от луны

сырой темноте. Тревога шуршит

в каждом кармане опасливой мышью.

Я всплываю на поверхность

всякой воды и всякого сна. Пусто мне.

Хоть бы хлебная корка для лошади.

 

Пальцы слепо ощупывают камень

за камнем, холоден камень

за камнем, остер камень

за камнем, влажен камень

за камнем. Время собирать камни,

время сватает молчание с тишиной.